Библиотека Михаила Грачева

предыдущая

 

следующая
 
содержание
 

Кургинян С.Е., Аутеншлюс Б.Р., Гончаров П.С.,

Громыко Ю.В., Сундиев И.Ю., Овчинский В.С.

Постперестройка: Концептуальная модель развития нашего

общества, политических партий и общественных организаций

 

М.: Политиздат, 1990. – 93 с.

 

Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста

на соответствующей странице печатного оригинала указанного издания

 

3. РАССТАНОВКА ПОЛИТИЧЕСКИХ СИЛ ВНУТРИ НАШЕГО ОБЩЕСТВА.

СОВЕТСКАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ БУРЖУАЗИЯ –

ВЕДУЩАЯ СИЛА ДЕСТРУКЦИИ И РЕГРЕССА

 

Криминальный мир переживает “новый ренессанс” в планетарном масштабе. События в Колумбии, серия политических убийств последней четверти XX столетия, вышедшая на поверхность деятельность политического монстра П-2 – это лишь поверхностные симптомы глубинного и мощного политического процесса.

В нашей стране, как нигде в мире, отсутствует сегодня понимание взаимосвязи этого процесса с фашизмом, принесшим человечеству неисчислимые бедствия и сегодня более чем когда-либо готовым снова поднять голову.

На Западе исследованиям такого рода посвящены сотни монографий, отчетов, докладов, различного рода аналитических материалов. И лишь советская общественность пребывает в блаженном неведении по части того, каков сегодня экономический потенциал всемирного криминалитета и не является ли он одной из ключевых надправительственных структур, готовых к предоставлению услуг по управлению миром в XXI столетии. Лишь в нашей стране отсутствует понимание того, что криминалитет есть нечто принципиально отличное от воровской шайки, что криминальная экспансия охватывает все сферы бытия нашей цивилизации, что всемирная, международная преступность всерьез политизирована, имеет свои модели решения противоречий нашей цивилизации, выступает “спонсором” определенных направлений научных исследований, касающихся новых моделей управления человеком и человечеством, что борьба США с наркомафией в Латинской Америке отнюдь не проходной эпизод в жизни этой сверхдержавы, а предельно напряженная схватка с неопределенным исходом. Схватка за жизнь между носителями либерально-универсалистской мировоззренческой ориентации и держателями совсем иной, альтернативной политической установки.

Мы утверждаем, что на данном этапе развития цивилизации нигде во всем мире криминалитет не представляет такой серьезной опасности, не является столь мрачной и зловещей силой, как в нашей стране. [с.17]

Мы считаем необходимым, насколько это возможно при тезисном изложении, обосновать это утверждение, поскольку, с нашей точки зрения, варианты политического решения накопившихся проблем коренным образом зависят от того, какой вес мы придадим этому политико-криминальному фактору. Любой реформаторский замысел, не учитывающий этот фактор, утопичен, любая гуманистическая модель, не вводящая его в число исходных параметров, способна обернуться огромным злом, непоправимой бедой.

Анализ так называемого предкапиталистического периода развития цивилизации, анализ структуры первоначального накопления капитала позволяет утверждать, что хаос, бедствие, катастрофическое обнищание большей части населения приводят к стремительной концентрации средств в руках тех, кто обеспечивает распределение “ресурсов жизни”, таких, как безопасность, минимум продуктов питания, медикаменты, транспорт, жилье. Рост потребности в предметах первой (витальной) необходимости в сочетании с сокращением объема их производства ведет к монопольно высоким ценам на все необходимое для того, чтобы сохранить жизнь. “Черный рынок” порождает “черный” криминальный капитал, несовместимый с демократией, опирающийся на организованную преступность со своими законами (“черным кодексом”), своей государственностью (пиратские королевства). И одновременно с развитием структур белого капитализма в XIX и особенно в XX веке шло бурное развитие черного капитала, неоднократно, а в ряде случаев и небезуспешно претендовавшего на передачу ему всей полноты государственной власти. Этот механизм хорошо известен, подробно исследован, и лишь существующим в нашей стране информационным вакуумом объясняется то, что при всем обилии скандальных разоблачений, при огромном накале антикоррупционных настроений общество остается в неведении по поводу механизма функционирования “черной” экономики.

Достаточно детально изучены, прежде всего, в Италии и ряде стран Латинской Америки, связи между тоталитарным чиновничеством и организованной преступностью. Существует особая категория специалистов – “Виолентологи” (специалисты по насилию), которые, исследуя взаимоотношения чиновничества и преступности, показали, что роль “первой скрипки” в этом союзе играют представители чистого криминалитета, тогда как тоталитарная бюрократия чаще всего выступает в роли так называемой “группы прикрытия”.

Ничего принципиально нового советский тоталитаризм не привнес в этот “черный процесс” – кроме масштаба. [с.18]

Ни одна страна не претерпела в XX веке столько бедствий, сколько наша, и нигде в мире соответственно не было столь длительного периода, благоприятного для образования “черного” криминального капитала. Гражданская война и нэп, коллективизация и вторая мировая война создали предпосылки для формирования внутри нашего общества нового класса – криминальной буржуазии. Это не пережиток старого общества, как пытались заявить теоретики “сталинского закала”. Это отходы самой революции, социального регресса, пережитого нашим обществом, отходы колоссального катаклизма, по сути, малого апокалипсиса, который стране пришлось пережить, это своего рода родовая травма нового общественного строя.

К сожалению, сверхпопулярпые романы 30-х годов, создававшие образ подпольного миллионера-одиночки, равно как и сенсационные разоблачения последних лет, до сих пор блокируют в общественном сознании восприятие подпольных бизнесменов именно как класса, давно связанного взаимными и международными обязательствами, наследственным капиталом, единством социальных, политических и экономических интересов, иерархией и региональным разделением труда. Образ “цеховика”, компенсирующего своей предприимчивостью абсурдность советской экономики и покрываемого советским партийным боссом,– вот предел информированности рядового гражданина нашей страны, достигнутый в ходе перестроечного периода. За чертой обсуждения по-прежнему остаются вопросы о финансовом теневом капитале, о его контроле над цеховым производством, о региональных и межрегиональных группах “теневиков”, их связях и противоречиях, об истории накопления сокровищ в каждом из регионов СССР, о теневой религии, идеологии, политике, о теневых мозговых центрах, о региональных ведомствах (министерствах), захватываемых теневым капиталом что называется “на корню” и превращаемых в штабы и “теневые Совмины”, одним словом, о наличии, по сути дела, второй властной системы, “государства в государстве”, способного предъявить стране новую тоталитарную модель. Вторая власть предполагает, по сути, все тот же тоталитаризм с другим знаком. А значит, аплодисменты демократии, вызванные сбросом красного флага с флагштока нашего корабля, в кратчайшие сроки сменятся криком ужаса, поскольку взамен красному флагу окажется поднятым “Черный Роджерс”.

В работе тезисного характера мы не можем и не должны давать развернутых аргументаций в пользу предложенной нами модели. Это – отдельная тема, волнующая нас постольку, [с.19] поскольку она может иметь ключевое значение для судьбы перестройки.

Мы уже информировали общество в целом ряде публикаций о том, как конкретно происходит процесс оформления криминалитета в новый класс – криминальную буржуазию в ряде регионов страны и каким образом обеспечиваются интересы этого нового класса.

Мы говорили и о том, что переплетение феодальной бюрократии (частный случай – партократии) с криминальной буржуазией носит противоречивый характер, что новому классу уже надоело быть на побегушках у старых хозяев и что взятки отнюдь не исчерпывают многообразия преступных манипуляций в общегосударственном масштабе. Мы говорили о том, что по объективным, производственно-хозяйственным, финансовым, политическим обстоятельствам, равно как и по соображениям безопасности, верхушка криминальной буржуазии в СССР не может, не хочет и не должна входить в высшие бюрократические эшелоны, и более того – заинтересована в том, чтобы, натравив на бюрократию, как на хозяина мафии, народные массы, на деле пустить наше демократическое движение по ложному следу.

Мы утверждали и утверждаем, что в диалоге “черных вилл” с “красными кабинетами” роль хозяев уже не первый год играют владельцы “черных вилл”, предпочитающие зачастую даже не выходить на гребень кооперативного движения. А коррумпированная бюрократия лишь исполняет приказы, а в тех случаях, когда, не подчиняясь, держится за феодальную власть (разумеется, опять же в сугубо корыстных интересах), отстраняется с использованием весьма демократических и благородных мотивировок, после чего место сброшенного занимает отнюдь не более честный, а более послушный, покладистый, гибкий и управляемый бюрократ.

Мы обращали и обращаем внимание и на то, что “сброшенный” в ряде случаев уже сумел войти в пай с теми, кто его “опрокинул” “во имя торжества демократии и утверждения национальных интересов”, и что раз так, то следует отличать “пертурбацию” (даже сопровождаемую радикальными заявлениями и сменами вывесок) от “революции”.

Мы считаем своим долгом заявить о том, что, по нашим расчетам, на 1 января 1990 года, как минимум, 20 процентов бюрократии еще довольствовались кастовыми привилегиями и не входили в прямой альянс с теневыми структурами. Мы попытаемся идеализировать эту часть общества. Мы хорошо знаем всю меру дефектности ее менталитета и воли. [с.20] Мы просто пытаемся дать объективную расстановку групповых в; классовых сил.

Мы констатируем, что регресс в нашем обществе дошел до той степени, что объективно в конце XX века мы можем вновь пользоваться, казалось бы, бесконечно устаревшим классовым языком, применять методологию, по сути, адресующую к концу XIX – началу XX века. Каково общество – такова и методология. Еще несколько лет социального регресса – и можно будет говорить о луддитах, латифундиаме и о крестьянской войне.

И, наконец, в преддверии важнейших (на первый взгляд кажущихся достаточно безусловными) изменений, которые должны произойти в ближайшее время, мы считаем необходимым сделать свой взнос в копилку общественных раздумий, альтернативных моделей, и главное – самой методологии анализа нашей действительности.

Политический процесс набирает скорость, противоречия нарастают лавинообразно. В этих условиях невозможно и далее описывать происходящее в координатах “правые – левые – центр”. Вся практика серьезного анализа расстановки политических сил в современном обществе противоречит такому весьма поверхностному описанию.

Предлагая в анализе противоречий исходить из наличия нового, специфического класса – криминальной буржуазии, мы тем самым стремимся указать на недостаточность правой левоцентристской моделей для описания процессов, происходящих в нашем обществе, и хотим обратить пристальное внимание на крайне противоречивую природу так называемого “радикального либерализма”. В силу специфического устройства нашего общества “радикальный либерализм” при неблагоприятном стечении обстоятельств способен привести к новой разновидности тоталитаризма (по сути своей ультраправого).

Говоря о специфическом устройстве, мы прежде всего имеем в виду место и роль криминальной буржуазии на всех этапах развития нашего общества, а также диалектику либерализма и криминальной деструкции.

Первый этап развития криминальной буржуазии фактически завершается концом нэпа, имевшего свои ограничители, свои психологические, экономические, культурно-социальные барьеры и ограничения.

Об этом, в частности, предупреждал такой деятель коммунистического движения, как Л. Б. Красин, говоривший о необходимости согласовывать либерализацию с жестким государственным программированием ключевых областей развития [с.21] нашего общества. Сегодня такой курс был бы назван неоконсервативным. Ответ неоконсерваторам, который был дан “либералом” Зиновьевым, и сегодня звучит более чем актуально. Имея в виду Красина, Зиновьев заявил: “Мы просим некоторых товарищей, которые суются к нам со словом некомпетентность, чтобы они забыли это слово”. Таким образом, Зиновьев перечеркнул сформулированную “технократом” Красиным программу форсированной модернизации страны. Отсрочка в выполнении программы Красина, по сути, привела к тому, что та же задача стала решаться Сталиным, но уже в патологизированном виде. Таким образом, Зиновьев, отказавшись от предложений Красина, подписал себе же смертный приговор. Мы получили тоталитаризм не как антитезу нэпу, а как его логическое (точнее, диалектическое) завершение. Коммунистическое правительство не смогло (да и не могло в принципе!) либерализировать военно-коммунистическую структуру. Оно лишь поставило общество на грань новой гражданской войны (на этот раз с уничтожением коммунистов). Восстановление крупной частной собственности (являющееся неизбежным итогом либерализации) уже тогда могло идти лишь через антикоммунистическую диктатуру и гражданскую войну с прямым возвратом порядков предшествующего периода. Такую реставрацию страна принять не могла, прежде всего, психологически. Сдавленная между двух зол, она предпочла ужас коллективизации. Характерно удивление Троцкого по поводу отсутствия крестьянских восстаний и мятежей в 1929 году.

Нэп впервые показал, что либерализация, взятая сама по себе, без жестких, централизованных программ развития по ключевым направлениям, в условиях наличия скрытого двоевластия, в условиях сосуществования двух структур, двух экономик, в условиях родовой травмы общества, непродуктивна и лишь способна вызвать новый всплеск тоталитаризма.

Второй период становления теневой экономики и второй власти, “второго государства”, принадлежит периоду сталинского режима, имеет свое членение (коллективизация, война, послевоенное восстановление разрушенной экономики) и требует специального подробного рассмотрения. “Мафия и тоталитаризм” – это тема, хорошо изученная на Западе, но фактически не затронутая в нашей стране.

Крайне специфична при этом фигура Л. П. Берии, которая в содержательном плане фактически не исследована советскими историками, равно как и социально-классовая природа конфликта “Берия – Жуков”.

Есть основание полагать, что переход от колоритных фарсов [с.22] к серьезному научному анализу привел бы к правде, столь серьезной и зловещей, что она оказалась бы значимой не только в плане разоблачения злодеяний сталинского режима.

Здесь же, анализируя теневую экономику того периода, мы лишь констатируем, что до тех пор, пока скудности производства соответствовала такая же скудность потребления, пока невозможно было не только выбрать наиболее подходящее, но и просто купить необходимое (а одновременно не было средств для покупки), “черный” капитал прежде всего фигурировал в общественном сознании именно как “черный”, то есть нравственно и социально отвергаемый, отторгаемый, третируемый, отлученный от ценностей социума; далее – он осуществлял свою деятельность на уровне глубокой конспирации, стремился минимизировать свою инфраструктуру; и, наконец, он локализовывал коммуникации с управленческой элитой, предельно дистанцировал себя от нее прежде всего из соображений безопасности, рассматривал держателя властных отношений, вошедшего в контакт с представителями “черного” капитала, как закрытую ключевую фигуру. Проще всего было бы сказать, что “черный” капитал находился в этот период в полуэмбриональном состоянии. Однако это неверно. Масштаб операций “черного” бизнеса нарастал постоянно. Вряд ли можно говорить и о подмораживающем воздействии тоталитаризма. Пожалуй, наиболее точно этот период можно определить как закрытый, “компактный”, “капсульный”. “Черный мир” развивается, но он отгорожен от общества практически непроницаемым барьером, он купирован. Социальный иммунитет по отношению к этому “заболеванию” крайне высок.

Третий этап – это начавшаяся после XX съезда вторая (после нэпа) попытка либерализации тоталитаризма. Она до сих пор описывается в рамках апологетики или огульного отрицания, а не как сложный противоречивый процесс.

“Оттепель” принесла с собой кризис тоталитарного мировосприятия. На первых порах этот кризис задел лишь периферию сознания. Ценностное ядро, смысловой стержень оставались нетронутыми. В этом смысле к началу 60-х годов сложилась особая ситуация, когда процесс социальной реконструкции мог скомпенсировать процесс разрушения старого социума, и общество, оставаясь в состоянии стабильности, могло бы начать новую фазу эволюционного развития.

Однако этот исторический шанс, по времени совпавший с ориентацией нашей экономики на наукоемкость, победой в освоении космоса, созданием прообразов нынешних [с.23] техпополисов – советских академических центров, высоким качеством образования в ведущих вузах страны, освобождением крестьянства из-под гнета “специального” паспортного режима, был упущен. Вина за это лежит на всех слоях общества.

Сегодня, исследовав ошибки той эпохи, необходимо говорить не только о силе “консервативного синдрома”, остановившего процесс необходимых обществу перемен, но и о слабости носителей “воли к переменам”, так называемых “шестидесятников”, не сумевших отделить зерна от плевел, свои благие пожелания – от реалий того общества, которое нуждалось в реформе, не сумевших согласовать интересы различных групп этого общества, поставить во главу угла ключевые общественные интересы, соблюсти трезвость и реализм. В конечном счете, необходимо говорить о дефектах самой идеи либерализации, как таковой, применительно к нашей стране, нашему обществу. Две разные попытки либерализации – нрп и хрущевская “оттепель”, потерпевшие сходные неудачи в разных исторических ситуациях, требуют критического анализа самой идеи либерализации в принципе. На первый взгляд ничто не отвечало (и не отвечает!) у нас требованиям эпохи больше, нежели либерализация с ее идеями смягчения всех форм общественного принуждения по отношению к личности, с ее духом антитоталитаризма, антиэтатизма, с ее провозглашением неотъемлемых прав и свобод личности как высшей ценности. Казалось бы, либерализация более чем естественна там, где речь идет о снятии политических судорог “военного коммунизма”, сталинского тоталитаризма, брежневского застоя. И все же она раз за разом терпит в нашей стране сокрушительное поражение. Почему?

Мы считаем, что в нашей стране никогда не было (и чем дальше мы отстоим от 1917 года, тем в меньшей степени в принципе может быть осуществлено) так называемого “гражданского общества”.

Индустриализация фактически произошла у нас, не затрагивая традиционалистские устои, принципы традиционного действия, поведенческие схемы, закрепленные в культурной традиции.

К началу 60-х (как, впрочем, и к началу 90-х) годов мы оставались (и остаемся) своеобразной разновидностью традиционного общества.

Либерализовать традиционное общество “малой кровью” нельзя, можно лишь спровоцировать его этой либерализацией на консервативную судорогу.

Вот вывод, который проистекает из опыта попыток либерализации советского общества. А раз так, то каждый, кто [с.24] всерьез ориентирован на политическое действие, сегодня, вне зависимости от конкретных политических убеждений, вынужден вначале дать ответ на ряд вопросов, логически проистекающих из типа принимаемого им решения, которое мы называем “сверх”- или “метаполитическими”.

Итак, главное, принял ли он решение участвовать в необходимой для успеха либеральных реформ жесточайшей ломке всей традиционалистской структуры сознания, психики, культуры, находящихся в основе данного социума? Если решился – тогда неизбежно возникает первый вопрос: сознает ли он, что такое разрушение предполагает весьма и весьма жестокие и антигуманные средства (культурный и идеологический шоки, социальный террор, глумление над “тотемами туземцев”, нарушение их “табу”, алкоголь “масскультуры” и прочее). И что именно эти средства будут необходимыми, коль скоро он встал на путь ломки именно фундаментальных основополагающих

wireless network speed mac os x
структур традиционного общества?!

Второй вопрос. Коль скоро он согласен на это, то сознает ли, что, встав на путь “великой ломки”, действительно необходимой в качестве предпосылки успеха либеральных реформ, он обязан “поступиться” на неопределенное время (ради “светлого будущего”) всеми либеральными принципами стать адептом не только культурного и идеологического “террора”, но и политической диктатуры, поскольку протест против такого насилия над фундаментальными структурами традиционалистского общества потребует насильственного подавления, насильственного “втягивания” в новый “либеральный рай”.

Третий вопрос. Сознает ли он свою ответственность за то, что этими действиями резко повышает вероятность и масштаб “консервативной судороги”?!

Четвертый вопрос. Готов ли он нравственно и политически пережить эпоху гражданской войны – в конце XX века?!

Пятый вопрос. Разрушив традиционное общество, на время становления “гражданского” (а оно всерьез становиться на ноги не сможет и не захочет, пока не будет сломано традиционное), он должен будет опереться на национальный фундаментализм, потому что просто больше “опереться” будет уже не на что.

Шестой вопрос. Между ценностно-рациональным способом действия, сформированным (как высокая норма) данным типом общества и целерациональным действованием, слагающим основу либерального общества, как показывает опыт последних лет, ему придется преодолеть полосу массового аффективного действия, причем не подавляя, а возглавляя [с.25] эту аффективную массу, неизбежно встающую на данный путь, коль скоро всерьез начата ломка традиционалистских устоев?! Понимает ли он, к чему это приводит на практике?!

Седьмой вопрос. Основополагающими для либерализма являются антифашистские устремления. До сих пор либерализм лишь приравнивал коммунизм к фашизму, как два негатива. Однако в случае утвердительных ответов на шесть предыдущих вопросов ему придется признать, что неизбежно возникающий при “ломке” такого масштаба “фашистский капитализм” (мы используем здесь не ярлыки сторонников пресловутой Нины Андреевой, а строгий термин, введенный американцем, профессором Массачусетского технологического института, лауреатом Нобелевской премии в области экономики Полом Самюэлсоном), “фашистский капитализм”, повторяем, является благом.

Восьмой вопрос. Удастся ли перейти к либеральной модели от “фашистского капитализма” в сколь-нибудь обозримом будущем?

Девятый вопрос. Не приведет ли установление “фашистского капитализма” на шестой части земного шара, в непосредственной близости от Германии и Японии, к сворачиванию европейского либерализма, уже и так сдающего одну позицию за другой под напором других, альтернативных, философских и политических направлений?

Десятый вопрос. Осознается ли, что в поле новых цивилизационных тенденций традиционализм уже не воспринимается как преграда для развития? Наоборот, в лидирующих странах идет попытка восстановить целый ряд традиционалистских основ в культуре, идеологии, психологии, политике как предпосылок перехода к “третьей цивилизационной волне”.

С невероятным трудом разрушив традиционализм у себя в стране сегодня, якобы ради того, чтобы ускоренно развиваться и наверстывать упущенное, якобы ради вхождения в мировую цивилизацию, не окажемся ли мы в очередном, еще более глубоком “застое”, не окажемся ли выброшенными из стремительно развивающейся цивилизации вместо того, чтобы войти в нее?! И неужели для нашего общества пет иного пути, кроме встраивания именно в “хвост” мировой цивилизации?

Неужели мы не можем двигаться, меняя трассу таким образом, чтобы “сойтись” в начале XXI века, осуществляя позитивную конвергенцию взамен негативной?!

Эти вопросы впервые встали перед каждым, кто выбрал путь политического действия в конце хрущевской либерализации. [с.26] С ними мы вошли в общественную жизнь 70-х годов. И сегодня каждый из нас действует, исходя из того, как именно он еще тогда на эти вопросы ответил. Но перестройка потребовала такого ответа от миллионов абсолютно неготовых к этому людей и причем в весьма и весьма сжатые сроки. А ведь множество весьма тонких, думающих, но достаточно далеко отстоявших ранее от политики людей как жили, так и живут по извечной нашей традиции, недодумывая до конца и руководствуясь некими довольно общими ориентирами.

Однако политический процесс развивается столь бурно и столь стремительно, что решать все это им рано или поздно придется. А поскольку в конечном счете от их решения зависит очень многое, то, анализируя происходящее, мы хотели бы, ничего не навязывая, создать ту базу, на которой возможно осмысление всего, что происходит сегодня, как единого политического процесса. Вне этого действительно личностное решение, действительно политическое действие попросту невозможны.

Возвращаясь к хрущевской “оттепели”, мы хотим подчеркнуть, что вовсе не стремимся обелить консерваторов. Мы считали и считаем политическим самоубийством тот страшной памяти 1968 год, когда эти якобы “охранители”, полагаясь на принцип “есть сырье – ума не надо”, нанесли сокрушительный удар по прогрессистам, а заодно и всем прочим инакомыслящим, по сути, репрессировав все будущее страны, лишив ее информационной свободы и по сути положив начало четвертому этапу становления криминальной буржуазии.

Пойдя на разрыв с интеллигенцией, уже являвшейся к этому моменту держателем ключевого ресурса – новых идей и технологий, – бюрократия, естественно, должна была адресоваться за поддержкой к массе, посулив ей некое (на деле весьма иллюзорное) повышение жизненного уровня. Попытки оздоровления экономики (так называемые “косыгинские реформы”) практически мало что дали. И тогда началась эпоха торговли энергоресурсами в обмен на товары для “советских туземцев”. Эта позорная эпоха заимствований, “копирования” (то есть технологического воровства), эпоха калифов на час, сумевших удержаться в течение четверти века, эпоха нарастающего маразма целиком и полностью чудовищным грузом ложится сейчас на плечи всего народа. Это шло на наших глазах, и мы за это ответственны.

Но вместе с тем мы отвергаем принцип коллективной вины, заявляем, что каждый, кто не участвовал в стихии [с.27] “брежневского канкана”, кто выращивал хлеб, учил детой, писал книги без унизительных славословий, производил необходимое людям, словом, каждый нормальный человек, сохранивший нравственные критерии и чувство долга (а таких было большинство), не должен ощущать себя лично в чем-либо виновным.

Мы вправе говорить о коллективной ответственности в том только смысле, что расхлебывать заваренную четверть века назад кашу придется нам всем.

Потеряв интеллигенцию и большую часть молодежи, не имея возможности перевести страну на рельсы нового технотронного развития, осуществить эволюционный переход в новое качество, бюрократия решила вдобавок к товарным “подачкам”, купленным на нефтедоллары, встать на путь вторичной индустриализации (химизация, мелиорация, стройки века, ликвидация неперспективных деревень), являющийся по сути экономическим преступлением. Не доверяя интеллигенции (к началу 70-х годов – уже и не без оснований), бюрократия стремилась инкорпорировать в свою касту узкую группу интеллектуалов-советников. Творчески бесплодная, не имеющая своей целью развитие страны, она душила и эту “группу”, в интеллектуальном плане отнюдь не “лидирующую”. В результате была создана программа развития, ставшая программой промышленной, сельскохозяйственной и культурной деградации. Лишенное мозга бюрократическое тело оплывало жиром и загнивало. Загнанная в подполье мысль патологизировалась и изощрялась в ненависти, доходящей до прямого признания позорного принципа “чем хуже– тем лучше”. Подавление репрессивным аппаратом всяких серьезных попыток осмыслить сложившуюся ситуацию, жесточайшие идеологические табу, лежавшие не только па противоречащих официальной идеологии учениях (которые тем не менее можно было излагать под видом критики буржуазной идеологии), но и на самом марксизме, который, может быть, более всего пострадал в атмосфере давящего официоза (трагическая гибель Эвальда Ильенкова – лишь один из эпизодов этой до сих пор находящейся под спудом истории омертвления и выхолащивания марксизма), – все это привело к гангренозным изменениям. Партийно-бюрократическая структура все более вырождалась, теряла лицо, предавала интересы народа, становилась рассадником теневой идеологии и, главное, цинизма, приобретшего в середине 70-х годов характер повального бедствия. [с.28] Бюрократия все больше склонялась на путь добывания жизненных благ уже не за счет продвижения по службе и связанных с этим льгот и привилегий, а за счет прямой продажи своих властных возможностей.

Ее “армия” распадалась на банды и кланы, которые при общем сохранении тоталитарного духа представляли из себя сначала “шайки грабителей”, а затем “банды ландскнехтов”.

И в этот момент произошла экономическая катастрофа. Снижение цен на энергосырье (возможно, просчитанное и запланированное) резко сократило массу товаров, с помощью которых можно было “подкармливать” население. В нормальной ситуации следствием этого оказывается повышение цен, падение жизненного уровня. Но эта мера требовала решимости, жесткости, государственного мужества. Их не было. Произошло, вместо повышения цен, частичное огосударствление черного рынка, который стал компонентом регулирования денежной массы. Обыватель мог выбирать: либо, выстаивая помногу часов в очередях, выбивать дефицитный товар, либо платить втридорога и покупать из-под полы. С момента снижения цен на сырье эта альтернатива уже стала элементом новой государственной политики.

Без этого уже просто нельзя было поддерживать товарно-денежный баланс страны. В скрытой форме криминалитет стал элементом системы регулирования в сфере обращения. Он получил новый статус.

Следствием этого стал криминогенный взрыв – невиданный по масштабам альянс бюрократии с криминалитетом, сопровождающийся потерей социального иммунитета по крайней мере в большей части “среднего слоя”. Барьер между социумом и слоем подпольных дельцов стал проницаемым, отношение к ним стало меняться. Одновременно иной характер стали приобретать их коммуникации с держателями властных структур. И если ранее расстановка сил была такова, что, выступая в виде феодала, коррумпированная бюрократия была заинтересована в укреплении власти, поскольку это позволяло ей дороже продавать эту власть, стричь купоны, если ранее хотя бы для такого укрепления поддерживалось некое равновесие, баланс, при котором не коррумпированная часть бюрократии использовалась коррумпированной как противовес подпольному криминалитету, то теперь баланс начал смещаться, чему, как это не покажется странным, в огромной степени способствовали порожденные перестройкой “восстания масс”. В условиях “двух государств”, двух экономик ослабление государства, неизбежное вследствие такого рода восстаний, приводит к усилению бандократии, ее вклиниванию в разрыв между гаснущим тоталитаризмом и примитивной демократией. Встав на путь либеральной революции и [с.29] апеллируй к освободительным движениям народных масс, либерализм оказался опрокинут их напором. Можно было бы отнести все происшедшее за счет деформаций предшествующего периода. Они действительно существовали и существуют. Накопленный за их счет гнев парода действительно стал тем “горючим материалом”, который сделал возможной серию национальных и социально-классовых пожаров по всей территории СССР. Но в то же время согласованность действий, то, как мастерски использовались все дефекты массовой психологии для разжигания горючих материалов повсюду, где представлялась любая возможность “чиркнуть спичкой”, тенденция к превращению единичных вспышек в один общесоюзный пожар, свидетельствуют об умелом регулировании и о том, что имеется некто, руководящий этой якобы свободно и непредсказуемо бурлящей народной стихией. Кто он?

Жупел теневой экономики быстро надоел обществу. Его больше не пугают сенсационные цифры, которыми пестрят наши газеты и журналы.

Пусть капитал теневой экономики составляет 100–150 миллиардов, как утверждает А. Бунич, пусть 200–240 миллиардов, как утверждает Т. Карягина, пусть 300–350, как указывает А. Ларьков, пусть даже 500, как угрожает Г. Макров... “Они – пугают, а нам не страшно”.

В самом деле, поскольку в теневую экономику включено все, в том числе “сфера, имеющая положительную социальную направленность, – незарегистрированные виды индивидуальной трудовой деятельности, самостоятельные услуги по ведению подсобного хозяйства и строительству жилья, ремонту, обслуживанию автомобилей, бытовой техники, частному извозу, оказанию медицинской, педагогической и технической помощи нуждающимся”, то – да здравствует теневая экономика!

Поскольку сюда же входят пусть преступные, но, увы, необходимые для “функционирования производства и связанные с отчуждением производителя от средств производства и результатов своего труда, монополией госсобственности, недостатками и просчетами в регулировании экономических отношений” действия, то позор системе, порождающей этот теневой механизм! Системе, стимулирующей повторный счет общественного продукта, приписки, выпуск некачественной продукции, необоснованное завышение оптовых и розничных цен, неэквивалентный обмен сырьем и готовой продукцией и все прочие мерзости, казалось бы, исчезающие сразу же поело того, как рухнет неправедная система! [с.30]

А за вычетом этого, что остается от жупела теневой экономики? И остается ли что-нибудь?! “Кое-что” все-таки остается. По данным научно-исследовательского института МВД СССР (слава богу, теперь уже не засекреченным!), остается:

– только выявленных организованных преступлений около 1 миллиона в год. Но это мелочь, поскольку не выявленными (латентными) являются две трети совершенных преступлений, а в сфере взяточничества и хищений.– 95–97 процентов. Теперь каждый может “прикинуть” сам. То, что речь идет о десятках миллиардов именно преступного организованного капитала, не вызывает сомнений. Далее:

– “...идет непрерывный рост особо опасных форм корыстной и, что важнее всего, корыстно насильственной преступности. Сегодня речь идет более чем о сотне тысяч (!) крупных преступлений такого рода – только за 1989 год”. И, наконец:

– “непрерывно растет и уровень участия рецидивистов в такого рода преступлениях”.

Что же касается особо волнующей нас организованной преступности, то ее рост идет опережающим темпом, а структурный анализ того же НИИ МВД СССР показывает: как массовидное социальное явление организованная преступность “выступает самостоятельным элементом теневой экономики, воспроизводящим ее на профессиональном уровне (!)”.

Это неизмеримо серьезнее взятых с потолка миллиардов. В то же время, судя по отчету, “теневая экономика образует важный элемент организованной преступности, являясь одним из источников ее ресурсного обеспечения”. Очевидно, что имеет место замкнутый цикл расширенного воспроизводства” криминалитета” (то есть действительно структурированной части теневой экономики). Мы можем записать его в виде (теневая экономика) – (организованная преступность) – (теневая экономика) – штрих. Или (организованная преступность) – (теневая экономика) – (организованная преступность) – штрих.

Таким образом, мы имеем все основания говорить о высасывании ресурсов (организованном и управляемом!) из нашей и без того дистрофичной экономики, об управляемом разрушении и без того уже дышащего на ладан потребительского рынка. О том, сколько может “пропустить через себя” такой механизм, говорит масштаб компьютерных спекуляций только за 1989 год. По Москве он составил не менее миллиарда рублей чистой прибыли. Львиная часть этой суммы досталась отнюдь не “кустарям-одиночкам”. И была оплачена [с.31] (по демпинговым ценам) все тем же дефицитным сырьем (так называемый бартер).

Но может быть, криминальный бизнес занят лишь экономикой и не проявляет никакого интереса к политике? Конечно же не проявляет! До тех пор, пока она не сулит стопроцентной рентабельности! Исследования наших экспертов в Закавказье показали, что на горе беженцев криминальный капитал за счет скупки у них по сверхнизким ценам сельхоз-сырья и предоставления услуг по транспортировке за сверхвысокую плату получил миллиардные барыши. Есть основание предполагать сговор “враждующих” сторон и образования межнационального синдиката по сгону беженцев с выплатой дивидендов пропорционально участию в грабежах.

А если политика помогает вытеснить удачливого конкурента? Неужели этим не воспользуются?! Анализ показывает, что этим пользовались – и в сельскохозяйственных районах, и в крупных городах, и в удаленных от точки закавказского конфликта зонах (например, в Средней Азии).

Анализ показывает, что подспудно, в скрытой форме за политическими конфликтами часто проглядывает экономическая подоплека. Рынок кожи – при конфликте армянских и азербайджанских “цеховиков”, борьба “хлопка и конопли” – в Средней Азии, “мандариново-чайная” война – в Грузинской ССР.

У скептически настроенного читателя может возникнуть вопрос: “А достаточно ли у нашего криминалитета сил для того, чтобы бороться с государственной структурой, включающей мощную правоохранительную систему и, наконец, Вооруженные Силы СССР?!”

По открытым и теперь уже несекретным отчетам все того же НИИ МВД, речь должна идти о примерно десяти тысячах (!) преступных формирований с включением в них до четверти миллиона человек! И это только ядро преступной структуры.

Для сравнения – вся преступная структура наркобизнеса в Андах “всего лишь” в четыре раза больше. А авторы отчетов НИИ МВД СССР говорят о минимальности такой цифры.

К сожалению (а может быть, и к счастью?!), гласность еще не дошла до того, чтобы мы могли назвать потенциал правоохранительных органов, но заверим читателя, что он “сравним” с потенциалом преступного мира. Но не более этого!

Что же касается вооруженных сил, то события последних двух лет показывают, как можно “сломать” этот механизм, [с.32] “отключить” его политическими методами. В Фергане войска проклинали за невмешательство, в Тбилиси и в Баку – за вмешательство. На этой почве возник и укрепился так натыкаемый “тбилисский синдром”, выражающийся в том, что солдаты и офицеры, по их словам, “боятся выстрелить даже в ответ на выстрел”. “Раньше,– поясняют они,– хотя бы инстинкт самосохранения срабатывал, а теперь... Сами не знаем, что с нами происходит...”

Теперь представим себе дальнейшую дестабилизацию, развал всех составляющих механизма борьбы с преступностью и переход ее бандформирований к прямому захвату власти. Маловероятно?!

А многое ли из произошедшего за последний год казалось высоковероятным не слишком информированному гражданину СССР?! Но не будем настаивать на своем прогнозе. Попросим только читателя рассмотреть его как одну из возможностей, как одну из гипотетических моделей развития событий.

И, наконец, последний из вопросов, который чаще всего задавали нам, когда удавалось обрисовать в деталях ситуацию с криминалитетом в нашей стране. Вопрос этот трогательно прост: “А куда же смотрит правительство?” Ответить на него хотелось бы контрвопросом: “А куда смотрят наши демократы?! В том числе народные депутаты РСФСР и СССР, знающие положение дел и тем не менее вращающие стрелку государственных курантов с такой конвульсивностью, что в любой момент может лопнуть пружина государственного механизма?” А куда смотрит наше “думающее большинство”, зовущее к революции?! О чем оно думает?! Что творит?! Так что лучше уж не кивать на другого, а успокоиться (так как успокаиваются люди в момент серьезной опасности) и взглянуть правде в глаза. Криминалитет не “мнимая” величина, а реальная и серьезная опасность. Мы с вами на пороге большой беды.

Этнократизм с волнами погромов и репрессий, толпами беженцев, ограбленных и согнанных с земель, на которых жили их предки, антикоммунистическая истерия и искусственный дефицит, разгул насилия и призрак голода, анархия на производстве, катастрофы и эпидемии... Вдумайтесь, кто входит в наш дом! Входит хищник ничуть не менее жестокий, чем его собрат эпохи первоначального накопления. Из дебрей предкапиталистического прошлого, из эпохи пиратства и работорговли на нас глядят глаза новых властителей, ждущих своего часа. Новый претендент на гегемонию достаточно организован и терпелив для того, чтобы использовать [с.33] чужую энергию в своих интересах. Ему удается ловко манипулировать другими социальными силами. Скрыто помогая им получить политическую трибуну, он знает, что в нужный момент эти “мавры” уйдут, а он останется хозяином положения. В сложившейся критической ситуации мы считаем необходимым вскрыть механизм этих манипуляций. [с.34]

 

предыдущая

 

следующая
 
содержание